Понедельник, 21.10.2019, 07:39
Приветствую Вас Гость | RSS

Сайт Владимира Вейхмана

Мини-чат
!
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Меню сайта

Поэты той поры (продолжение 2)

Алексей Лебедев 

Алексей любил это стихотворение Николая Тихонова: 

Словно в снег одичалый и талый
 Зарываясь и бурно дыша,
 Та моторная лодка взлетала,
 Равнодушную пену круша.
 
 Возвышаясь над зыбью зеленой,
 В ней стоял человек невысок,
 Словно в лодку был врезан мореный
 Корабельного дуба кусок 
 
Алексею казалось, что это стихотворение написано о нем: это он невысокого роста, но плотный и весь мускулистый, и на моторной шлюпке  он стоял, как тот самый врезанный кусок корабельного дуба (Тихонов, конечно, не был настоящим моряком, иначе не называл бы шлюпку лодкой).
 
Алексей Лебедев − курсант военно-морского училища

Поэт Алексей Лебедев немножко подражал Николаю Тихонову, но прежде всего он был военным моряком, настолько преданным своему делу, что любая деталь морского бытия находила отражение в его стихах: и строевая подготовка, и служба погоды, и одежда моряка, и артиллерийская таблица – какая, казалось бы, тут поэзия?

А Алексей последовательно отстаивает свою позицию, творчеством своим утверждая, что для искусства нет «низких» тем. Что, казалось бы, может быть дальше от поэзии, чем заурядная приборка на корабле? Но Лебедев, посмеиваясь в душе, перелагает тютчевскую «Весеннюю грозу» на военно-морской лад со всею силой своего жизнерадостного таланта.: У Федора Ивановича – «С горы бежит поток проворный Всё вторит весело громам…», а у Лебедева –  

Зашуми, вода, засмейся,
 Тысячью ручьев дробясь,
 И беги по ватервейсу,
 Унося с собою грязь. 

В строку вошел даже самый что ни на есть прозаический элемент, в сущности, технический термин – ватервейс, желоб для стока воды у края палубы. Это вместо «ветреной Гебы». 

И друзья снимают робы,
 Палубу торцами трут,
 Силу самой высшей пробы
 В тот вкладывая труд. 

У тютчева «Громокипящий кубок с неба, смеясь на землю пролила», а у Лебедева –  

Переборки, стойки, ростры,
 Каждый скрытый уголок
 Достает веселый, острый,
 Бурноплещущий поток.    
У Тютчева «солнце нити золотит», а у Алексея – 
…Грудь открыта нараспашку,
 Солнце делится теплом.
 Кину белую фуражку
 Вниз на палубу чехлом.

 А дальше – уж какой тут Тютчев! 

И минеры и радисты,
 С кем я на море пришел,
 Скажут «Во!», взглянув на чистый,
 Незапачканный чехол.

 Но относительно Тютчева – это так, шутка. У курсанта Лебедева зрел куда более серьезный замысел:  воспользоваться как литературным прототипом гениальным трудом самого Александра Сергеевича, но по этой канве вышить картину, возвышающую историю мореходства и одного из рядовых создателей инструмента, символизирующего саму идею штурманского искусства. Ключом к реализации занимающего мысли и чувства замысла стали пушкинские строки из «Бориса Годунова»: 

На старости я сызнова живу,
 Минувшее проходит предо мною –
 Давно ль оно неслось событий полно,
 Волнуяся, как море-окиян?
 Теперь оно безмолвно и спокойно
 Не много лиц мне память сохранила,
 Не много слов доходят до меня,
 А прочее погибло невозвратно... 

Алексей задумался над определением жанра будущего произведения. Перебрал несколько вариантов: «поэма», «предание», «баллада». Наконец, остановился и решительной рукой вывел название: «Сказание о секстане».

Первые строчки пошли легко: 

Я, Том Годфрей, смиренный житель моря,
 Кончающий года свои на суше
 С тех самых пор, когда мне стало ясно,
 Что отличить военный бриг от шхуны
 На расстоянье сотни кабельтовых
 Моим глазам померкшим не под силу.
 Сегодня, в светлый день Иеронима
 Желание высокое питая
        Оставить людям память по себе,
         Начну писать рассказ неторопливый. 

С каждой новой строчкой Алексей врастал в образ своего героя, так что скоро уже сам не мог отличить, какие слова и поступки порождены его воображением как автора, а какие он пережил и занес на бумагу как Том Годфрей: 

Наш дом стоял у гавани, и часто
 В его трубу врывался дикий ветер
 И раздувал очажную золу.
 И мать вздыхала тихо и шептала:
 «Да отвратит судьба свой лик жестокий
 От всех ведущих в море корабли».

 Алексей с особым удовольствием повторял новые строки; удваивая  «эр»:

И раковины моря с Никобарских,
 Затерянных в пространстве, островов. 

он наслаждался найденным звучанием, как композитор наслаждается удачной оркестровкой мелодического рисунка.

Но вот герой Алексея и сам отправился в море – сначала поваренком, потом юнгой:

 …А я усердно в камбузе старался
 До блеска солнца вычистить кастрюли,
 И ухо, незнакомое досель
 С пожатьем жестких сильных пальцев кока,
 Горело сильно».

 По законам жанра настала пора для лирического отступления. Вот оно, извольте:

 Я отложил перо и глянул вниз.
 Как мне знакомо это побережье,
 Как мирен день осенний, светлый, теплый!
 Под старость видишь прошлое яснее,
 Но те в могиле, кто могли б понять
 Их старого товарища Годфрея.

А  дальше Томас стал рулевым, потом помощником капитана, повидал разные моря и страны:

 Я возмужал, но странно мне, что драки
 И та любовь, что ценится за деньги,
 И ром, который дешев в южных землях,
 Меня не привлекали, но иная
 Мечта меня влекла и окрыляла,
 И говорила: «Здесь твоя дорога».

 Алексей отложил карандаш: «Ого! Уже пятая страница, а я еще не подошел к главному в моем «Сказании». Это пока только предполье, так сказать, экспозиция. Дошедший до этого места читатель еще так и не догадается, о чем же это я пишу. Он насмотрелся в кино всяких «Островов сокровищ» и «детей капитана Гранта» и решил, что я о том же: о пиратах и экзотических плаваниях, что дальше появится какой-нибудь одноногий Джон Сильвер или чудаковатый Паганель и прозвучит песенка, как у Лебедева-Кумача: «Капитан, капитан, улыбнитесь!».

Совсем некстати вспомнилась переделка этого полусумасшедшего бродяги Ривина: «Капитан, капитан, улыбнитесь, Кус ин тохас - это флаг корабля». – «Фу, какая гадость! – сморщился Алексей. – Итак, право на борт и полный вперед!». 

Давно меня к себе манило солнце
 И звезды отдаленные, по ним-то,
 устроенным навечно маякам,
 Хотелось мне так курсы направлять,
чтоб точно знать, где в море я безбрежном

 Изобретение Томаса Годфрея Алексей описал в точности по учебнику Хлюстина. Борис Павлович, профессор мореходной астрономии, на лекциях рассказывал об устройстве инструмента так вдохновенно, что осталось только переложить его слова на пятистопный ямб. Лебедев отчетливо представил себе, как Хлюстин, герой русско-японской и Мировой войны, спрячет в усах довольную улыбку, прочитав стихотворный вариант его лекции и, может быть, даже похвалит: «Вы молодец, курсант Лебедев, теорию секстана вы отлично изложили!». А сокурсники зазубрят наизусть, чтобы без запинки выпалить на экзамене.

Но вряд ли обрадуются собратья по поэзии. Борис Лихарев взъерошит волосы и скажет примерно следующее: «Ну, леха, что ты пишешь о стихии, о море – это понятно. Но воспевать какую-то латунную штуковину – это, брат, чересчур». Изумленно затрясет бороденкой Саша Гитович: «Ты знаешь, я вот перевожу с непонятного корейского или китайского на доступный любому грузчику русский язык. А ты, кажется, решил перевести с русского языка на особенный, не то флотский, не то еще какой: 
 
Секстан
 
Подобье треугольной легкой рамы,
 Одна шестая градусного круга
 Служила вместо третьей стороны.
 В углу же верхнем закрепил линейку,
 Как радиус она могла вращаться,
 Скользя концом по градусной дуге. 
И как же это понимать нам, простым смертным?».
 

Вот влюбленный в Алексея Володя Лифшиц наверняка будет более снисходительным. Он некоторое время помычит, потом скажет что-нибудь успокаивающее: «Ты знаешь, я сам склонен к литературным мистификациям, как, к примеру, Мериме или Алексей Толстой с братьями Жемчужниковыми. Ты что, тоже разыгрываешь нас?».

«Эх вы, сухопутные швабры, – скажет им Алексей. – Вам не дано понять, какая поэзия таится в формулах и инструментах мореходной астрономии, в них музыка небесных сфер – не поэтическая абстракция, а реальный метод решения практических задач». И он продолжил: 

И наконец я вышел утром к морю,
 Держа в руках горячих угломерный,
 Построенный прилежно инструмент,
 Который я назвал тогда секстаном.
 Смотря в трубу сквозь стеклышко цветное
И тихо отпуская алидаду,
 Я видел ясно, что качнулось Солнце
 И медленно сползло по небосводу,
 Сводимое рукой моею слабой
 До синих вод седого океана.

 Еще страница, другая, третья. Слова ложились на бумагу сами, и Алексей только успевал заточить затупившийся карандаш – как настоящий штурман, он не терпел небрежно заостренного грифели и бритвочкой доводил его конус до геометрически правильной формы.

 Но было мне всегда всего дороже
 Сознание, что мой секстан на вахте
 Во всех морях, и каждый штурман скажет:
 «Ты дело сделал, старина Горфрей».
 
Измерение высот Солнца с помощью секстанов

 Как там Пушкин закончил монолог Пимена в келье Чудова монастыря? Вот и Годфрей завершает свой монолог:

 Уже в ночи я чувствую, как ветер
 Зовет меня идти с собою в море,
 И встану я на громкий этот зов
 И руль возьму уверенной рукою,
 Чтобы отплыть от берегов земли
 И на нее уже не возвращаться. 

Последние строчки Алексей записал уже в каком-то обалдении: он уже не различал, то ли это о Годфрее, то ли о себе самом:

 Повествованье это о секстане.
 Его окончил. День идет к закату,
 Спокойно море. Медленные веки
 Смыкает тихий и спокойный сон.
 
Алексей Лебедев − штурман подводной лодки

 В ноябре 1941 года подводную лодку - минный заградитель Л-2, на которой служил штурманом Алексей Лебедев, команщдование отправило в дальний поход. Приказ заминировать Данцигскую бухту – то ли авантюра, то ли шаг отчаяния: где Кронштадт, а где Данциг Финский залив был нашпигован минами, и на траверзе маяка Кери у борта лодки рванула одна, затем другая мина. Из экипажа в 53 человека спаслось только трое. Алексея Лебедева среди спасенных не было.

К продолжению

 

Меню сайта